№ 50
17.12.2008

Наши издания
Наши Партнеры
 
в № 50 от 17.12.2008
Выскажите свое мнение! Версия для печати Информация об авторе

Академический час

Не так уж много в нашей стране городов, кроме двух признанных столиц, которые могут заявить о себе как о центре академической науки. А Нижний - может!



“Принято решение о создании научного центра Российской академии наук (РАН) на базе четырех нижегородских академических институтов (Институт прикладной физики, Институт физики микроструктур, Институт химии высокочистых веществ им. Девятых, Институт металлоорганической химии им. Разуваева), филиала академического Института машиноведения и отдела Института социологии РАН”, — говорит академик Александр ЛИТВАК, директор Института прикладной физики Российской академии наук (ИПФ РАН).

С ИПФ РАН и началась чуть больше тридцати лет назад нижегородская академическая наука. Созданный по инициативе академика А.В. Гапонова-Грехова в 1977 году, сегодня ИПФ не только один из крупнейших институтов РАН, это признанный научный лидер, благодаря которому Нижний — очень заметный пункт на научной карте мира. И мы можем гордиться такими земляками!

О том, что составляет особый предмет гордости ИПФ (и нижегородцев, и даже всех россиян), я и расспрашивала академика Александра Литвака.


Справка

Александр Григорьевич Литвак. Академик Российской академии наук (РАН), член президиума РАН, профессор, доктор физико-математических наук. Сфера научных интересов — физика плазмы, радиофизика, электроника больших мощностей, нелинейная динамика. Родился в 1940 году в Москве. Окончил радиофизический факультет Горьковского государственного университета им. Н.И. Лобачевского. С 2003 года — директор Института прикладной физики РАН. Лауреат Государственной премии СССР. Награжден международной премией им. Кеннета Баттона за выдающийся вклад в науку об электромагнитных волнах.


О гиротронах, токамаках, коллайдерах...

— Александр Григорьевич, вот приехал бы к вам в ИПФ наш президент, что бы вы ему показали?

— Чем мы можем похвалиться? Я расскажу про три вещи. Во-первых, это приборы гиротроны — изобретение творческого коллектива наших сотрудников во главе с А.В. Гапоновым-Греховым, за них две Государственные премии СССР получены. Тут нам принадлежит мировой приоритет.

Гиротроны, мощные источники электромагнитного излучения в миллиметровом диапазоне волн, имеют довольно широкое применение — в первую очередь для нагрева плазмы в установках управляемого термоядерного синтеза. Сейчас мы участвуем в сооружении международной установки — она называется ITER (международный экспериментальный токамак-реактор) — во Франции, недалеко от Марселя есть местечко, которое называется Кадараш. Вот там, в горах, в ядерном центре в этом году уже начались работы. Это очень дорогой проект — более 6 миллиардов евро. Инициатором, к слову, была Россия, а всего в проекте участвуют семь сторон — наша страна, Евросоюз, США, Япония, Китай, Южная Корея, Индия. Все семеро договорились построить такую экспериментальную установку, которая должна продемонстрировать, что реакции управляемого термоядерного синтеза будут действительно реальным источником энергетики будущего. Половину всей стоимости сооружения будет покрывать Европа, остальные внесут по 10%. Планируется, что в ITER будет задействовано 27 гиротронов для нагрева плазмы и генерации тока, хотя, возможно, их число удвоят. Один из поставщиков проекта — ИПФ РАН как разработчик гиротронов, их производитель — наше научно-производственное предприятие “Гиком”. Вообще наш институт — головной в России по созданию гиротронов.

— Дорогой ли прибор?

— Один стоит примерно 2 миллиона евро. Сейчас их выпускают еще японцы (Toshiba) и Евросоюз (Thomson).

— У гиротронов есть много разных применений, — продолжает Александр Григорьевич. — На их базе могут развиваться разные технологии. Все слышали про Большой адронный коллайдер, где много программ, в том числе измерение изменчивости нейтрино. Инжектор частиц в коллайдер для этого разрабатывается нами — тоже с использованием гиротронов.

Позже я увидела, что такое гиротрон: в большой комнате с подвалом стоит сложная труба, окруженная раздвигающимся кожухом, всюду какие-то трубочки и штырьки, свинцовый коврик на полу, баллоны с газом — для создания вакуума. Как-то иначе я себе представляла 2 миллиона евро...

О растущих алмазах

А вот 60 тысяч евро мне даже дали подержать в руках. Анатолий ВИХАРЕВ, доктор физматнаук, завлаб института, вынул из баночки, в какой я творог покупаю, невзрачный плоский диск диаметром сантиметров семь — практически невесомый, как оказалось. А такой дорогой, потому что алмазный. Эти алмазные пластины выращивают здесь же, в лаборатории.

— Да, технология производства алмазов — это тоже предмет нашей гордости, — говорит академик Литвак. — Алмаз — уникальный материал: он прозрачен и обладает самой высокой из всех известных материалов теплопроводностью, в шесть раз выше, чем у меди. И это открывает очень большие возможности в микроэлектронике. Обычные для микроэлектроники элементики — чипы — размещаются на подложке, а она должна уносить тепло, ведь чипы греются (у них эффективность не 100%). Сейчас подложка кремниевая, если же перейти на диэлектрик алмаз, будет очень интересно. Кроме того, алмаз легированный — очень хороший полупроводник. Уж не буду углубляться в подробности, скажу лишь, что открывается много разных применений, для которых нужны достаточно большие поверхности алмазов, а не те крохотные, что в ювелирных украшениях. И мы научились такие большие выращивать! Поликристаллический алмаз, где главный смысл — его прозрачность и теплопроводность, нам очень важен для гиротронов. Это алмазный диск диаметром примерно 100 мм и толщиной миллиметра в полтора-два, стоимость его сегодня составляет 100 тысяч евро. Это связано с тем, что он очень медленно растет — скорость роста 2 микрона в час, то есть это тысячи часов непрерывной работы высокотехнологичной установки. Монополист в мире, который делает и такие алмазы, — дочерняя голландская фирма знаменитого “Де Бирса”. Но мы теперь умеем делать такие же, более того, у нас есть технология, ее патентуем, которая позволяет растить алмазы раз в 10 быстрее, чем “Де Бирс”.

О лазере, самом мощном в России

— Еще одно приоритетное направление — лазеры, — рассказывает Александр Григорьевич. — У нас в институте есть самый мощный в России лазер.

Этот лазер — из пятерки самых мощных в мире — тоже показали. В большой комнате по периметру выстроены столы и шкафы, под потолком висят трубы, все в проводах, а на уровне глаз — угрожающие надписи о мерах предосторожности перед выстрелами.

— Да, бьет очередями, — весело пугает юный научный сотрудник Алексей КОВАЛЕВ. — Стреляет каждые полчаса.


Мощность этого лазера — половина петаватта, — объясняет академик. — Это примерно в 30 раз больше, чем мощность всей электроэнергетики на Земле. Это не страшно — собственно энергии в сверхкоротком импульсе длительностью 45 фемтосекунд очень мало (примерно как поднять килограмм на метр), но с его помощью можно создавать очень сильные световые поля. Сильные настолько, что если сфокусировать, насколько возможно, это лазерное излучение, то частицы, осциллирующие в этом поле, станут релятивистскими — такие получают на ускорителях. Из этого может быть много следствий. Там получается экстремальная интенсивность, приводящая к разным возможностям — например, строить в будущем эти самые коллайдеры существенно меньшего размера. У Большого адронного коллайдера диаметр кольца 17 километров — представляете такой тоннель, как в метро? А можно будет — в сотни метров.

— Александр Григорьевич, коллайдер — дорогое баловство, или без него не обойтись?

— Для физики без коллайдера не обойтись, — веско говорит академик и продолжает. — Есть еще много направлений, которыми мы активно занимаемся. Например, оптический когерентный томограф, уже применяемый в медицине, в онкологии.

О медицине и цунами

Оптический когерентный томограф — небольшой серебристый ящик с зондом-проводком — показывал один из его создателей, доктор физматнаук Валентин ГЕЛИКОНОВ. За эту разработку творческий коллектив медиков и физиков получил Госпремию. Прибор уже применяют и покупают даже в Штатах, у нас им пользуются в областной больнице им. Семашко. Благодаря ему удается избежать рецидивов при онкологических заболеваниях — он точно различает пораженные опухолью участки, и доктор может удалить именно то, что нужно, не оставив опасного и не убрав лишнего.

— Ведем исследования процессов в мозге, нейродинамика — это очень востребованно, а там модели из нелинейной динамики, где мы традиционно сильны, — продолжает Александр Григорьевич. — К тому же у нас занимаются и математическими моделями, и экспериментом. Создали в ННГУ на биофаке кафедру нейродинамики, ею заведует наш самый молодой доктор наук Виктор Казанцев.

— В связи с постарением населения и омоложением инсультов это, наверное, очень востребованно?


— Ну до медицины там, конечно, далеко еще. Но в институте есть занятия, связанные с лечением разных заболеваний (и раковых в том числе) с применением наночастиц и оптической диагностики. В ходе лечения к пораженной клетке направляются наночастицы с лекарством, и надо, чтобы они попали куда надо и по дороге ничего не повредили. Эксперименты с помощью оптической диагностики позволяют определять, какие маркеры можно применять, какие нельзя.

Думаю, директор мог рассказывать о том, что делается в институте, еще долго. Как-нибудь я напишу о разработке здешних ученых, позволяющей выкачивать нефть из пустых, казалось бы, отработанных скважин. Или об исследованиях цунами (говорят, в шестнадцатом веке цунами настигло и наш Печерский монастырь), да много еще о чем.

О деньгах

Но я хотела поговорить о насущном — о деньгах. Когда-то, лет двадцать назад, иномарки в городе стояли только перед зданием ИПФ — их, сильно бэушные, из заграничных научных экспедиций на исследовательских судах привозили научные сотрудники, покупая за океаном долларов за двести-триста. Сейчас перед входом стоит немало новеньких авто. Значит, есть на что их покупать?

— Александр Григорьевич, институт перешел на новую систему оплаты труда?

— Научных сотрудников мы три года переводили на новую систему оплаты труда. Инженерно-технические работники и вспомогательный персонал перешли с 1 декабря — хотя деньги нам даны и фактически по-новому мы платим с 1 октября. По этому году среднюю зарплату я еще не считал, но думаю, она будет тысячи 23 (госфинансирование из этого — где-то половина). У научных сотрудников — в среднем 36 — 37 тысяч (доля базовой, бюджетной, зарплаты — примерно две трети). Но мы же еще зарабатываем. К тому же доля грантов у нас в институте на одного научного сотрудника — одна из самых высоких в стране.

— Девяностые годы трудно пережили?

— В начале девяностых у нас было 2000 сотрудников. Сейчас работают 1100 человек, правда, около 300 человек пятнадцать лет назад перешли в выделившийся от нас Институт физики микроструктур РАН. Так что мы сократились процентов на 30, в основном за счет инженерных и вспомогательных подразделений. В институте 4 академика, 6 членов-корреспондентов, 75 докторов наук, около 200 кандидатов. Плохой период был длинный, но мы держались достойно, ни разу не задерживали выплату зарплаты — даже в те времена.

На самом деле, основная проблема — это финансирование обновления оборудования. У нас есть сотрудничество с вузами, особенно с ННГУ, где наше оборудование, нашу базу используют для подготовки студентов. В этом смысле у нас полноценное сотрудничество, которым, наверное, немногие могут похвастаться. Но оборудование надо менять, а оно дорогое. Мы ухитряемся строить новые установки — но не в том масштабе, в котором следовало бы. Хотя мы по нашему состоянию принадлежим к числу наиболее передовых институтов Российской академии наук. Мы сохранили потенциал, более того, даже заметно его развили за эти годы. Конечно, были потери — часть ведущих людей уехала, но это не повлияло на наши возможности — у нас очень сильные молодые ребята, у них масса успехов и достижений, которые признаны медалями и премиями. В этом смысле все нормально. И если политика у государства будет такая, чтобы развивать науку, то тогда и далее все будет нормально. Мы и инновациями занимаемся. А это не так просто — это же передача в промышленность. А надо, чтобы промышленность нуждалась бы в этом и готова была принять новые разработки. Яркий пример, когда говорим про инновации, — фирма “Гиком”, мировой лидер в разработке и производстве гиротронов.

Об инкубаторе для гениальных физиков

— Как объясняется феномен научной школы горьковской-нижегородской радиофизической школы? Вроде бы из обычных мальчишек (девочки в физику все же меньше идут) вырастают блестящие ученые. Что это — отбор на входе, воздействие среды, особые методики подготовки?

— Здесь очень много факторов, но в первую очередь очень важна наша система подготовки научных кадров. К нам приходят ребята с радиофака и нашей Высшей школы общей и прикладной физики (ВШОПФ). Мы их стараемся поместить в научную среду прямо с самого начала, с первого курса — это раз. И базовые дисциплины у них ведут лучшие из тех, кто это может делать, мы стараемся именно таких приглашать. Два — у нас преподавание ведут люди, активно работающие в науке. Если говорить о ВШОПФе, там штатный сотрудник — один декан, остальные совместители.

— Подобное ВШОПФу есть еще где-то в стране?

— Мы развили феномен Московского физтеха. Там первые три года учат в вузе, потом — по базовым кафедрам. Мы решили это сделать с самого первого курса. У нас очень маленький набор, 25 человек, что позволяет индивидуально работать со студентами.

— Прямо Царскосельский лицей!

— Да. И вот у нас такая культура, что с этими ребятами возятся с самого начала. Это, конечно, сказывается. У кого есть соответствующий потенциал, а мы стараемся начинать с нашего базового физматлицея № 40, где открыты специальные физические Ф-классы, учатся прямо тут, в институте. И это приводит к тому, что те, кто хочет заниматься наукой (а поскольку они рано начинают, у них есть желание остаться), имеют хорошую возможность для этих занятий. Студенты ВШОПФа тут же работают лаборантами, не надо бегать где-то зарабатывать, пропуская занятия. Как правило, после окончания они остаются у нас, успешно работают, получая заслуженные награды, — есть теперь в академии наук медали и премии для молодых ученых.

— Вас устраивает уровень подготовки тех, кто приходит в университет? Вы ведь 15 лет, с момента создания ВШОПФа в 1991 году, были деканом факультета?


— Уровень школьного образования падает! Он уже упал сильно и продолжает падать. Мы это видим, поскольку являемся потребителями общеобразовательной школы. Естественно, при такой системе оплаты труда учителя ничего другого ждать не приходится. Это основная проблема системы образования в стране!


Беседовала Ирина ПАНЧЕНКО
Фото Вячеслава СЕННИКОВА
Рейтинг статьи: (голосов 5)

Оцените статью: 5 4 3 2 1

Текст прочитан 6454 раз.


МНЕНИЕ ЧИТАТЕЛЯ
Выразить мнение
Имя*:
E-mail:
Комментарий*:

Введите цифровой код безопасности (Обновить код)
Дорогие читатели, огромная просьба - соблюдайте чистоту и порядок в общении друг с другом!
Статистика
Яндекс цитирования NN counter top100 Rambler's Top100
Рейтинг@Mail.ru
Архив №1
с 7 ноября 2005
Архив №2
ЛогинПароль

Вход


© 1997 — 2011 ООО "Издательство "Биржа"

При любом использовании материалов сайта активная ссылка на сайт обязательна.